Что может отличать страну от такого, к примеру, понятия, как государство. Различий, по сути, говоря, мало. И то, и другое  гласит, прежде всего, о стройной системе взаимоотношений как внутри, так и снаружи того общества, что в целом представлено людьми, населяющими данную окрестность Земли.
И в том, и в другом есть такое понятие, как власть. Есть структуры и ведомства, есть кабинетное переподчинение, есть дружелюбие в отношении самих людей, а есть бесконечное мотание по очередям неизвестно зачем и, собственно говоря, почему.
И все-таки различие существует.
В стране нет, так называемых, предисловий власти. Тоесть, она воспринимается, как нечто очевидное, но мало результативное с точки зрения повседневного бытия. Или, просто воспринимается пассивно, словно отдельная деталь в целом состоящего общества.
В государстве же, наоборот, эта сторона выделена наиболее сильно и ярко представлена подетально, отчего каждому становится сразу некомфортно в своей собственной же стране.
Вот та самая большая разница между практически одним и тем же конгломератом  объединенных в одном человеческих мыслей.
Мы не можем свободно жить в стране, где государство препятствует нашей же свободе. Где оно повелевает нами, условно подчиняя только себе, оставляя взамен лишь ту долю частности, что вполне определенно можно назвать только сном.
Всецело мы зависим от власти, и нет тому окончательного пробуждения, пока дело государственности не обретет несколько иной оборот своих веяний.
И дело не в строгости законов или соблюдаемых мер безопасности. Они всегда были и будут впредь.
Дело абсолютно в другом. В самой доктрине представленной на вид людской государственности, как некоего вида переподчинения воли человека только ему.
Таким правом по праву самой природы в отношении ее же обладают только животные. Но природа действительно имеет на то собственное право, ибо не наделила их составом ума, так необходимого для их же внутренних преобразований. Чего, естественно, нельзя сказать о человеке – существе, природно насыщенном умом, хоть и в малых, но все же пропорциях сложения и утверждения.
Таким образом, проживая в стране и окружая себя государством в том виде, что оно есть сейчас, мы вольно-невольно становимся узниками самих себя и обладаем правами только животных по отношению к себе со стороны того же государства.
Это не пустые слова, брошенные, так сказать, для красного словца. Они имеют аргументированную основу и директиву самой жизни, что диктует свои прерогативы времени, которые никак не согласуются с обозначениями сил и средств государства, припадающих на долю каждого живого человека.
Есть еще более весомое обоснование сказанному, и оно также относится ко времени настоящему, как своеобразному  показателю всех добытых во времени человеческих ценностей в деле построения общей линейки ума или человеческого поведения в целом.
Существо страны в состоянии государственного разгула – есть не что иное, как самое угнетающее воздействие на человека, испытывающего повседневную тревогу и остроту текущей ситуации времени.
Можно многое сказать о государстве и можно привести многочисленные примеры того или иного рода нарушений, но есть ли смысл в самом деле тратить на подобное время. Сказанное и так видимо, и нет практического толка говорить об одном и том же.
Нужны, естественно, меры. Какие? Это уже вопрос государственного порядка и всей страны в целом, ибо пока еще никто не отменял силу составляющего большинства.
Но вернемся все же к стране. Как она переживает происходящее и отчего, так называемые, реформы ни на один миг не задерживаются в людских головах.
А все очень просто. Страна живет другим временем. Она не подчиняется никому, и только часть приданного государству аппарата исповедует саму полемику власти, при этом составляя единогласно еще одну единицу нашей общей среды, обозначающейся, как номенклатура.
Но страна не воспринимает и ее. Она переживает тех, кто ее по-своему угнетает и дает основательно понять, что люди – это не безмозглые твари, и что они все же способны мыслить, хотя государством в таком истинном их праве просто отказано.
Но стране нет дела до государства. Оно пролило свою последнюю каплю вина в обозначении каких-то неслыханных свобод и долгожданных достижений в чем-то. Страна выживает по-своему и таким же образом остается в стороне от государства, еще раз давая понять, что она свободна в самой свободе своего выбора, хотя и ограничена тем, что практически лишает ее такого права.
Как долго могут существовать страна и государство в таком раздельном порыве?
Вопрос, на который ответить довольно сложно. Но все-таки можно.
Страна, в которой нет лица государства, ожидать вечно не может. Она будет сопротивляться, по-своему слабохарактерно и мало выражено, но в целом добьется своего и обретет те приоритеты власти, что способны в целом определить будущность и дать основательно все степени свобод в выборе дороги практически состоящего бытия.
Страна не тяготится этим, но дает благосклонно понять, что ей чужды глубоко пропорциональные взносы властных структур и тем более, ей не нужны какие-то глубоко субординативные понятия в лице построения всех механизмов осуществления самой  власти.
Как люди, фактически проживающие на данном территориальном участке Земли, мы составляем страну. И мы же ее представляем в том виде, что она есть на самом деле, а вовсе не в том, что желали бы лицезреть сами авторитеты  ныне присутствующей государственности.
Это великое заблуждение как раз рознит страну и государство, и оно же противостоит общественному мнению, как о самих себе, так и о других, более или менее на нас похожих.
Страна не приемлет иносказаний. Она живет своим чередом, дожидаясь воистину того часа, когда сможет жить государственно для самой же себя.
Она обрела свои границы, и они утопают в развалинах.
Страна положила жизни, но на сегодня они потеряли всяческий первоидущий смысл. Она возложила дань уже прошлому, но в том, собственно, не поимела ничего.
Страну населяют люди. Их большинство и это естественно. Но в понятии государства такой значимый аргумент на сегодня просто отсутствует.
Оно оперирует им, словно скользя хирургическим ножом по всей наготе того общества, что призвано быть все же страной, но пока не имеющего своего права на обретаемую государственность.
Все это та страна, что пережила очень многое, и многое же позабыла в силу своего несварливого существа. Страна, обвитая силой славы, но попросту опущенная до низин в силу состоявшегося момента времени.
Это страна сильных людей, но по-своему исторически превращенных в бомжей, без цели и мысли на какое-то свое целеустремленное будущее.
Это страна тех героев, которых создала власть и за которых готов постоять народ в силу своей природной правоты и еще человеческой неопустошенности.
И, наконец, это страна той злой доброты, согласно которой и происходит все это, предоставляя окончательную свободу действий самой государственности, возлагающей, по сути, самый последний штамп на саму человеческую жизнь.
И все же, страна и государство не безразличны друг другу. Они практически состоят в кровном родстве. Согласится ли кто-либо понять это уже сейчас?
Пока неизвестно.
Страна обречена на голод по сути присутствующей в ней самой власти. Это есть неотъемлемая черта современного времени, основная паралитическая ее боль, и самое нелепое, безжалостное уничтожение самой себя.
Государство правит страной, чьи взгляды пока мало представлены и широко не оглашены. Это индифферент времени. Но он будет все-таки преодолен, и страна обретет свою истинную силу.
Жить сегодня в стране – значило бы просто проживать, ухитряясь при этом выжить, заблаговременно попрощавшись со всем тем, что просто зовется жизнью.
А хотелось бы, конечно, совсем наоборот. Все-таки страна имеет на то право, и по-настоящему заслужила его спустя года всех показушных перипетий времени.